Это сейчас нас причисляют к семидесятым. А на самом деле мы из джазовых шестидесятых. Там мы рождались – в проёме Космоса, вместе с Юрием Гагариным и Андреем Вознесенским.

Я ходил и лепетал строки Андрея, как молитву, а на экзамене написал сочинение на свободную тему – Братская ГЭС и, естественно, получил Тройку. Мою великую Тройку по русскому.

Именно тогда – в шестидесятые – сложилась моя поэзия. В эти годы я познакомился с поэзией Сергея Есенина, заучивал гениальное «Облако в штанах» Владимира Маяковского, зачитывался синим томиком «Взмах руки» Евгения Евтушенко, подаренным мне Володей Копитоновым. «Треугольную грушу» Андрея Вознесенского достать былоневозможно. Но в сентябре 65-го на Советском проспекте, на книжном лотке, который стоял между краеведческим музеем и угловым гастрономом, я вижу как Божий Дар, изумляюсь и покупаю за какие-то копейки две книги «Антимиры». Одну сразу дарю Виктору Туеву, который работает в обкоме ВЛКСМ, а другая остаётся у меня как Евангелие.

Гарсиа Лорку и Марину Цветаеву мне продаёт Наташа на КТОМе. Иосифа Бродского на несколько дней даёт почитать приехавший из Москвы Малик Якшимбетов, который поступил во ВГИК на режиссуру... Иосифа Бродского я уже читал в фотокопиях, которые привёз из Академгородка Володя Каганов. Моим родителям это не понравилось, и Каганов стал для них антисоветчиком: «Подумай об отце! – ярилась мама, – Его из-за тебя с работы выгонят!»

Именно тогда – в шестидесятые – я понял, с кем я! И против кого... Я за талантливых людей всего мира и против мировой серости. Для меня самым лучшим поэтом в великом Советском Союзе был Андрей Вознесенский. Я гулял по городу и думал: Неужели можно писать стихи лучше, чем Андрей?» Я вспоминал строки живых поэтов и убеждался: нет, нельзя... «И глядит она с такой горизонтальною тоской!» – как татуировка в голове у меня извивается.

Мы негласно заключаем творческий союз с Колей Колмогоровым. Коля в это время пытается соединить свои музыкальные знания с поэзий – писать сонаты: «И гибкий клён, как всадник медный, чуть-чуть откинулся назад...» Мы берём под своё крыло Крёкова и часто заходим с Колей в гости к Виталию – он жил с тёткой Таской на Заречной улице, рядом с областной больницей, под самым обрывом. «Наша бедность граничила с Богом...» – читает нам Виталий – и сердце моё замирает в блаженстве... Я знакомлюсь с Сергеем Донбаем и попадаю под его обаяние... – наступает 66-ой год. «А где-то в лесу родился поздний шарик смородины. Жук проползавший ему удивился, но никому не сказал...» Нас четверо – гениальных и неуправляемых. По четвергам мы собираемся на КТОМе и обсуждаем свои стихи. Как и для всех молодых гениев, Союз писателей для нас не существует, хотя Евгений Буравлёв нам и покровительствует. В 1965-ом году, сразу после окончания школы, меня публикуют в «Огнях Кузбасса». Я получаю свой первый гонорар – 55 рублей! – и покупаю пишущую машинку «Олимпия».

В конце шестидесятых, году в 68-ом, появляется Лёня Гержидович. Мы начинаем дружить. И когда я впервые еду с ним в его тайгу, он знакомит меня с травами: «Вот душица, это – белоголовник-таволга, а это – конский щавель...» – говорит-показывает мне Лёня и объясняет, как и для чего эти травы можно употреблять...

В начале семидесятых в Кемерово из отсидки появляется Володя Поташов. Он родом из псковских мест. Пишет крепко: «И холода не пройдены, и косточки б погреть, и некуда от родины единственной лететь». Володя устраивается рабочим сцены в драмтеатр. Там его заметил, одел-обул и принял в свой дом Георгий Евсеев. У Георгия мы и познакомились. Но друзьями не стали.

В середине 70-х к нам прибился Олег Максимов. Похожий на Аллена Делона, остроумец... Мы умирали от хохота, когда он что-нибудь рассказывал... Рождённый в 1945-ом году, Олег был сослан после войны с отцом, редактором молдавского журнала, в
Горную Шорию и хватил лиха. Журналист – он легко сходился с людьми, вызывал симпатию и при этом немного писал стихи. Максимов – моя фамилия по маме, Олег – имя моего младшего брата. Олег Максимов стал моим названным братом и членом нашего поэтического круга.

Иосифа Куралова заметил Сергей. «Над демократией металла взошла монархия души», – писал Иосиф. И надо сказать, мы сошлись с Иосифом близко – вместе ездили на Алтай, Иосиф заходил ко мне в гости, и мы с ним вели эпические беседы о «последнем море». Это была его «великая» философия о Западном Море, до которого не дошёл Чингизхан. Это море становится для Иосифа важным образом в его поэтической геополи-тике, которую мы – два русских татарина – за чаем громко обсуждаем. Иосиф очень ценил поэзию Владимира Поташова и был как-то связан с Борисом Бурмистровым, который только-только появился среди нас и писал: «Вот и состарилась улочка тихая, где моё детство прошло. / Часики летние тикали, тикали – время травой поросло.../ Там на краю, у крутого обрыва яблонька клонится вниз.../ Яблочки бело-седого налива диким вином налились./ Что же, друзья, расплескаем по кружечкам памяти нашей вино.../ Вот и состарилась тихая улочка – тихо в округе давно».

Вот такие разные поэты приходят в шестидеятые-семидесятые годы, став основой КТОМа. Мы прислушиваемся к золотому саксофону, напевающему из приоткрытого окна «Санта Лючия», и взвихренные юбки девчонок легко пролистывают наши недорифмованные лица. Мы исповедуем живой цветогорящий образ, и строки наши – Николая Колмогорова, Александра Ибрагимова, Сергея Донбая, Виталия Крёкова, Леонида Гержидовича, Иосифа Куралова, Владимира Поташова, Бориса Бурмистрова – утверждают это.

 Написать комментарий

Введите оба слова в поле ниже с пробелом или без Текст регистронезависмый

Не можете прочитать? Обновить

 Закрыть