(стихи, написанные на исходе года змеи, когда люди научаются менять кожу)


Никогда не умела бояться змей –

просто брала их на руки,

прохладных и струящихся,

как река, ползущая сквозь раскалённый полдень,

безмолвных, как время, которое они видели,

снова и снова меняя кожу.

Змеи, лежащие на обломках древней стены,

греющиеся на солнце,

говорящие с камнями,

не поднимают головы при моём приближении,

но они могли встречать меня раньше,

когда лежащие под солнцем камни

ещё были стеной,

а я носила чешуйчатые доспехи,

похожие на змеиную кожу,

и не боялась змей, и вообще ничего не боялась.

Я всегда любила змей и камни,

они хранили в себе спокойную холодную красоту

и воспоминания,

камни всё ещё звучат шагами древних полководцев,

змеи бережно держат во рту

шипение остывающих звёзд,

упавших в древние моря.

Змеи меняют кожу, когда перестают видеть, –

темнеют плёнки, закрывающие глаза,

как плёнка на старинном киноаппарате.

Земля меняет кожу, и самые прекрасные камни

показываются наружу.

Люди меняют кожу и

продолжают накапливать воспоминания.

В детстве я ещё не знала, что не боюсь змей,

пока не увидела одну и не спросила,

можно ли погладить.

Много позже я снова прикоснулась к змее,

пока стеклянный глаз фотоаппарата запоминал:

девочка-подросток, немногим больше

змеи, лежащей на плечах.

Она была тяжёлой, как будто её струящиеся мысли,

воспоминания о горячем песке,

блики на коже, как на бегущей воде,

наполняли её и делали тяжелее.

И я смотрела ей в глаза,

потому что не научилась бояться змей.

Зато я умею говорить с камнями.


Я СЕЛАЛА ВЫБОР

Я сделала выбор

между карамелью карибского загара

и величественным спокойствием белого мрамора,

просто потому, что вода быстро слизывает с кожи

любой цвет, кроме белого,

кроме летописи моей жизни, которая остаётся на коже.

Линия жизни не только пересекает ладони,

она через всё тело проходит множество раз в течение жизни.

Сколько ни собирай бусины прожитых дней,

нить памяти не всегда может удержать их все,

но память остаётся в складках кожи, голубых прожилках запястий.

Я сделала свой выбор между

невыносимо изящной пыткой каблуков,

когда человек становится феей, переставая касаться земли,

и величественными белыми колоннами, попирающими землю.

Пусть чудовищно неизящную лодыжку нельзя обхватить пальцами –

каждому храму свои колонны.

Когда-то я захлёбывалась обжигающими глотками стыда

из-за того, что тело занимает пространство и бросает тень,

а теперь знаю – любое тело священно,

ведь оно создано из пепла сгоревших звёзд,

и сердце бога бьётся одновременно

в семи миллиардах грудных клеток.

Линии жизни замирают в уголках глаз,

ведя отсчёт каждому взмаху ресниц,

запоминая, сколько раз глаза жмурились от радости

или роняли слёзы –

особый случай морской соли, которую солнце слизывает с кожи.
Даже когда они станут видимыми,

непристойно видимыми, –

не нарисую лицо незнакомки поверх своего.

Трещинки на античных статуях не отняли их красоты,

только придавая благородства –

белый мрамор отважно выстоял

против пылающих дождей бесконечных войн

и пыльных бурь всепожирающего времени.

Живая тонкая кожа оказывается не менее прочной,

и каждый шрам свидетельствует о победе,

каждая вздувшаяся жилка – о преодолении чего бы то ни было.

Я сделала свой выбор

и с гордостью ношу доспехи из собственной кожи.

 Написать комментарий

Введите оба слова в поле ниже с пробелом или без Текст регистронезависмый

Не можете прочитать? Обновить

 Закрыть