…Риторика. Голенькая мысль. «Разбавить» её образами? – бесполезно: мысль нерастворима! Она изначально предрасположена управлять. И, если в стихотворении мысль первична, – риторику не прикроешь никаким декором, в лучшем случае это даст порнографический эффект: полуголенькая мысль.



 

Поэзия появляется из состояния, из чувства бытия, как очертания деревьев – в тумане. Помню, в Тельбессе мы с подругой вышли утром прогуляться в лес. Над поселком слоился туман, солнце ещё не выглянуло из-за сопки, и прогулка через десяток шагов стала погружением в белую прохладную бесформенность, собравшую в себя все звуки мира. По пути видно было только дорогу и обочину – от силы на полтора метра в радиусе. Туман тяжело, нехотя двигался, клубился. Где-то с сопки неожиданно раздался волчий вой, за ним – несколько голосов потоньше, сплетаясь в нестройный квартет. Я сразу представила себе волчицу с волчатами, исполняющих песнь восходящему солнцу. Мы остановились, переглянулись. Слева, совсем близко, что-то резко всхрапнуло, стукнуло. Я присела и заглянула под слой тумана, уже оторвавшийся от земли. Конские ноги. И тут появляется конская голова с огромными удивлёнными глазами и вытянутыми губами.

  • Я боюсь тебя! – истошным шёпотом реагирую на это явление. Первые слова в нашей прогулке.

Всё, что сейчас вспомнилось, по сути есть поэзия, потому что состояние и чувства наличествуют, потому что появляется образ, причём – в прямом смысле. Но это пра-поэзия, само бытие, ещё немотствующее и не зависящее от наших мнений и чувств. Из него-то и появляются стихи.


Ты помнишь грибной пригорок:

кедрач, осины?..

Где давеча луг косили,

там воздух горек,

там речка бежит, как белка,

считает камни.

В неё даже свет не канет,

так льётся мелко.

Волчата на кряже воют,

и эхо вторит,

сбегая в ложок, который

с водой святою...

Там утро туманы стелет

коням на холки,

а вечер блукает в ёлках

бездомной тенью...

Там ночью большие звёзды

висят шарами,

и думы гуляют сами,

с душою розно...

(1983г., мне – 25 лет)



 

В процессе словотворчества может обозначиться какая-то мысль, и даже не одна, и даже сформироваться в конце стихотворения (только не «мораль сей басни такова»!), но это уже удача: перо жар-птицы упало на строку!

К сожалению, я пишу стихи «мозгами». Не одна я, правда. Но для такого стихосложения нужны недюжинные «мозги» и по глубине, и по обширности. А у меня – увы! Самый яркий пример прекрасной «мозговой» поэзии – Макс Волошин: мысль блистательна, смыслы прозрачны, метафоры точны. Но ведь Макс был ещё и художником, очень талантливым в передаче света и тени. Для меня – недосягаемый уровень. Учиться у Макса писать стихи невозможно, его можно только любить и понимать.


«С Россией кончено... на последях

Её мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплевали,

Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах: не надо ль

Кому земли, республик да свобод,

Гражданских прав? И родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль.

О, Господи, разверзни, расточи,

Пошли на нас огнь, язвы и бичи,

Германцев с запада, Монгол с востока.

Отдай нас в рабство вновь и навсегда,

Чтоб искупить смиренно и глубоко

Иудин грех до Страшного Суда!»

(«Мир», 1917 г.)


А вот самый убедительный пример порочности «мозговой» поэзии – Владимир Маяковский. Поставить и сердце своё, и талант на суконную службу идеологии?..


«...Товарищ,

чего вы дрожите?

В чём,

собственно,

дело?!

В аквариум,

что ли,

сажать вас?

Революция требует,

чтобы имелась

смелость,

смелость

и ещё раз

с-м-е-л-о с-т-ь»

(«Трус», 1928 г.)


Интересен мне был «мозговик» Алексей Цветков, когда несколько лет назад в руки попало его избранное «записки аэронавта». Даже нетрадиционная запись текстов не смутила, потому что стилистически поэт безупречен, и стихи написаны не холодным сердцем.


«за деревом за кочкой

в пейзаже нечужом

то беглый зэк с заточкой

то зоркий вохр с ружьём


а до потопа было

гораздо лучше тут

то поп возьмёт кадило

то экзекутор кнут


пока народ не вымер

пока не спился в дым

он вправе делать выбор

меж первым и вторым


зовёт завод турбиной

во рву Россия спит

ей снится бунт с дубиной

и соловецкий скит


никто не скажет детям

когда идут играть

что между тем и этим

не надо выбирать».


Большинство же авторов этого типа наводят на мысль о банальности или о нарочитом выпендривании. Концепции, сентенции, философизмы, – скучно, если это просто игра ума, густо приправленная наукообразными терминами.

Ментальность – не порок, но не все виды искусства принимают её с распростертыми объятиями. Зарифмованное богословие или записанные белым стихом материалы партсъезда – что может быть пошлее?..



 

Перечитываю свои последние стихи. Не нравятся! Да, это стихи... но не поэзия. Да, они сделаны, кое-где можно ещё подчистить, подточить... Но тогда это просто этажерки! Когда стихи рождаются, их особо не «подточишь», – разве можно у новорождённого младенца «подточить» носик, ручки, спинку?! Даже не смешно, зато понятно, почему авторы так болезненно реагируют на произвольные, со стороны, правки своих произведений. Хотя... в роддомах ведь оказывают экстренную помощь новорождённым, если роды были с осложнениями... хм. Надо подумать: профессионализм принимающих и здоровье рождающих. Аналогия...



 

Для рождения стихотворения нужна огромная внутренняя энергия сердца, души. Она присуща молодости! Для формирования поэтического «я» нужна ещё и огромная внутренняя культура языка, в котором эта энергия будет превращаться в поэтический текст. Сочетание энергии сердца, культуры и, несомненно, таланта – условие существования поэзии: убери одно из этих составляющих, и поэзии нет!

Блюмкин писал стихи... но у него «лучше» получалось расстреливать людей. Ницше писал стихи... но именно этого дара ему и не хватало, музицировал он талантливее.

Игорь Губерман очень изящно рифмует сентенции холодного ума, но они и затрагивают у читателя только ум, взволновать душу не способны.

А поэзия ищет встречи с душой человека, и один на один, чтобы сердце взволновалось и проснулись в нём любовь, сострадание, благодарность, негодование... Все остальные цели (воспитание, эстетическое удовольствие, пропаганда) чужеродны ей. Для остальных целей есть другие способы достижения...


НЕ О СМЕРТИ

Разве это нежность? Это нежить

в косы полнолуние вплела –

память счастья снова обезбрежить

и закинуть сетью в море зла,

вызволить взволнованной пучины

пленника с жемчужиной в руке

и вернуть на берег беспричинный

от путей расхожих вдалеке.


Не поймать мне рыбку золотую, –

троекратно всё уже сбылось:

дом души торжественно пустует,

вечностью пронизанный насквозь

от палитры свежей на мольберте

до лоскутного половичка...

И напоминает не о смерти

нежная с жемчужиной рука.


ПИСЬМО

Ты знаешь? – пишутся стихи...

Так странно: рифмы, лады, звуки

нечаянно, как птицы, в руки

летят, садятся и – тихи –

как птицы, склёвывают смыслы

моих безумий... Миг, и – прочь –

на Беловодье, где нависло

над тайной, скатываясь в ночь,

светило... Ты ведь знаешь эту

над болью огненную власть!

Она всегда грозит поэту

с Земли любимой в Небо пасть.



 

                                 В. Угрюмову


По касательной, по касательной –

речи тихой твоей полёт...

Я же выучена в спасатели:

время – в лоб, и пространство – влёт!


Но люблю твои строки вязкие,

рифм скользящих тёплую взвесь.

Твой причудливый мир – как в сказке – я

исходила, босая, весь.


Не смущают ни шутка шёпотом,

ни оброненный вдруг вопрос

в облака над тобой: «А что потом?» –

потому что жизнь на износ.


Потому что, как ни привязывай

к облакам неслучайный взгляд, –

этот вечный мир одноразовый

оборвётся, и наугад...


Дальше будет прямая линия,

обобщающая пути.

Нам, ведомым на «песнь козлиную»,

нерифмованно не уйти.


(С ВОСТОКА ПОДУЛО)

Под крики обезьян в бамбуковом логу

я о тебе опять, любимый, ни гу-гу...

Ведь наш с тобою миг прижизненный –

изъян

под крики обезьян...



 

Громыхнуло, прорвало, и волей

Свыше в миг развеяло тепло,

Будто мозг взломали, грудь вспороли, –

Вспять сквозь сердце время потекло...


И трава щетиною попёрла, –

Мол, не рановато ли в утиль? –

И грачонок прочищает горло,

На отлёт оттачивая стиль.


А душа совсем не хочет плакать,

Ей бы только сердцем жить и жить.

Ты о чём так буйствуешь, скажи,

Синяя взволнованная слякоть?


Ну а ты – о чём, душа? Жива!

И кому: «Возьми меня!..» – не Богу ль?

Так же вот, свихнувшись однова,

Навсегда ушёл в бессмертье Гоголь.


ТРАМВАЮ

Сквозь завьюженную улицу,

грохоча и дребезжа,

он подслеповато щурится

в бессловесного бомжа.


Еле теплится окошками,

а внутри толпится блажь.

Я войду в тебя, хороший мой,

если душу мне отдашь.


Отдаёшь и, взвизгнув дверцей,

замыкаешь за спиной

всё, чем так замёрзло сердце,

что так больно было мной...


Знаю я маршрут твой вечный –

по кольцу трусишь, гремя.

Я в тебе сейчас – как свечка,

как молчанье меж двумя...


…оборвётся всё с рассветом.

Только ты не забывай,

как нелепо быть поэтом,

и при этом быть – «трамвай»...


СТРАХ

Опять вороны во дворе галдели.

Что всполошило их покой в ночи?

Что стало темой свары? Неужели

Убогий огонёк моей свечи,

Моей души животный ужас мрака,

Моей судьбы зияющий разлом?..

И я перечеркнула жизнь, заплакав

От памяти за кухонным столом.


Но вот проник, неузнаваем, чуем,

Рассветный луч и погасил свечу,

И приоткрыл страницу дня: хочу ли?

И я ему ответила: хочу!

И страх, не совместимый с жизнью, канул

На дно души, на илистое дно,

Как брошенный в ночное небо камень,

Которому летать не суждено.

 Написать комментарий

Введите оба слова в поле ниже с пробелом или без Текст регистронезависмый

Не можете прочитать? Обновить

 Закрыть